Своих знакомых я предупредил, что лучше не приходить на мой суд. Я думал, что могут ввести наказание за то, что приходишь на [политический] суд. Поэтому на мой процесс пришли только близкие родственники. И вот этого человека [Виталия Чопика] увидел на втором заседании, он улыбался и мне подмигивал. Так я понял, что он пришел меня поддержать. И вот он улыбался, улыбался, и постепенно мне становилось пофиг на то, что происходит на процессе. С мамой потом на свидании разговаривал, что это за человек был — так маме кто-то рассказал, что какой-то поляк приехал в Брест и ходит к людям, которых судят по политическим статьям (прим. автора — на самом деле Чопик беларус и гражданин Беларуси). А еще на моем приговоре этот молодой человек поднял свои руки и их пожал — это тоже был такой его знак: "Я тебя поддерживаю".
Я чуў у СІЗА-7 ад тых, каго раней вазілі на суды, што ў "палітычных" на судах прысутнічае нейкі мужчына. І так, я бачыў яго ў зале свайго судзілішча, з апісання знешнасці зрабіў выснову, што гэта ён і ёсць. Разумеў, што гэты чалавек, хутчэй за ўсё, неяк звязаны з праваабаронцамі. Знаёмы з ім я не быў. Яго наяўнасць ці адсутнасць у зале на самой справе не згуляла б ні якай ролі на тое, што я гаварыў на сваім працэсе. Калі шчыра, я настолькі быў сканцэнтраваны на тым, што адбывалася і што там гаварылі гэтыя "пракуроры", "эксперты", што я нават не мог лішні раз паглядзець на жонку і ўсміхнуцца ёй. А пра існаванне Віталя і ўсіх астатніх я ўвогуле забыў. У мяне была задача як мага больш выявіць доказаў фальсіфікацыі справы, а для гэтага мне трэба было лавіць кожнае іх слова, выяўляць супярэчнасці і брахню.
Когда был мой первый суд, я же ничего не знала, какая процедура, что как проходит. Брат приехал из другого города, чтобы быть рядом. Но я не рассчитывала, что кто-то придет на мой суд поддержать. И когда мы пришли к залу суда, стоит там молодой парень (ну как молодой, с позиции моих 62-63 лет, сколько мне тогда было). Это был парень высокий, худощавый, с длинными волосами, в хвостик собранными. И стоит возле того зала, где у меня судебное заседание. Ну, стоит и стоит, мало ли что. Честно говоря, я когда его увидела, думаю, может, журналист какой-то из СМИ государственных, сейчас как напишет... И я спросила у адвоката: "Этот парень что, тоже ко мне на суд? — Скорее всего. — Почему? — Потому что уже неоднократно его видела на подобных судах". И действительно, он пришел и отсидел полностью мой суд.
А потом я сидела в СИЗО по второму уголовному делу. И рассказала в камере, что такой парень был на моем первом суде. Одна женщина его узнала: "Это Чопик Виталий, он ходит на суды, поддерживает людей, которых судят". И вот только тогда я узнала его фамилию, имя.
Потом мне не было про него ничего известно. Только когда нас вышвырнули из страны (прим. автора: 13 декабря 2025 года Наталью среди 123 политзаключенных "помиловали" и сразу выслали из Беларуси), я из Фейсбука узнала о его дальнейшей судьбе. И пришла в ужас: он один, совсем один. Про 40-летних не принято говорить, что это сирота, но он остался совсем без никого. Мать умерла. Квартиру, которую ему мать оставила, забрали. Кватиру отобрали, потому что штраф впихнули такой неподъемный. И я видела по женской колонии, как тяжело тем, у кого нет никого, не никакой помощи: т.к. нельзя им посылки посылать, деньги посылать. Мне безумно жалко этого парня. Я его помню очень хорошо, этого парня помню. Но что я могу для него сделать? Ну вот готова говорить о нем и всё.
Вот показали мне фото — да, такой человек был на моем суде. Точно был мужчина с длинными волосами. Если сейчас уже точно известно, что это Виталий там был, то я бы ему хотела благодарность передать, если бы только возможность такая была.
На моем суде он сидел рядом с женщиной, про которую я знала, что у нее есть знакомые журналисты — подумала, что он мог быть с какой-то газеты. Но я не знала про него ничего, не знала его позиции (может, он как та пропагандистка Ксения, которая снимала "покаянные видео"), поэтому присутствие незнакомых лиц меня немного напрягало. Я даже просила свою мать не приходить на суд, мне было очень неловко перед близкими, которые видели меня в таком виде: в клетку заводили в наручниках, как экстра-преступницу.
А в заключении, особенно в колонии, нам давали понять, что тебе будет хуже, если про тебя напечатали (правозащитники или СМИ). И у заключенных, у задержанных, часто двоякое отношение: находясь в заключении, многие скорее не хотят, чтобы о нас что-то публиковалось. Но я понимаю, что это правильно. Особенно уже выйдя оттуда, я понимаю, что очень хорошо, что правозащитники публикуют всё. Я понимаю, что так и должно быть. Это же просто фиксация данных.
Сегодня я очень благодарна Виталию и очень впечатлена его гражданским подвигом. Потому что, вероятно, он понимал, что ему грозит — и, несмотря на это, ходил и поддерживал людей. Может, именно он был тем связующим звеном, через которое можно было как-то предать огласке наши судьбы.
А с Виталием я бы хотела как-то связаться, передать какие-то слова поддержки ему туда, в тюрьму.